Шварц – создатель оригинальной драматургии, организованной

по принципу лирической поэзии.

Из Википедии

Самое печальное в этой истории и есть то, что они улыбаются…

Евгений Шварц. Дракон

"Кем он был на самом деле? Насмешником или мудрецом под маской шута,

который, переворачивая повседневные слова и смыслы,

видел мир яснее всех."

Наталья Громова. Судьба Сказочника в эпоху Дракона, 2026

На протяжении всего спектакля, в очередной раз дивясь, насколько современны сюжет и язык пьесы, написанной более семидесяти (!) лет назад, я не уставала увлечённо следить за тем, как режиссёр, создавая аутентичную версию шварцевского «Дракона», хирургически точно «выкраивает» её из внутренней логики оригинального текста. Слово – вот основа спектакля. Такова суть эстетики Литературного театра, сформированной ещё великим его основателем Альбертом Михайловым.

Виртуоз искромётной «отсебятины» (что, впрочем, тоже в духе Литературного), Андрей Игнатюк на сей раз использует эту грань своего таланта максимально дозированно, очевидно наступая «на горло собственной песне». Разумеется, и «тюрьму с бассейном на Бассейной», и наклонившийся за́мок, и впопад случившуюся «цыганскую» цитату из «Жестокого романса» Н. Михалкова, и многое другое «свой» зритель считывает на раз. Но баланс между оглушительным смехом и напряжённой тишиной выверен в этом спектакле точно.

Потому что спектакль этот – явно не про веселье. И самое пугающее в истории А. Игнатюка в том, что она удручающе правдоподобна.

Продуманная внутренняя логика, с которой режиссёр выстраивает свой спектакль, раскрывается зрителям не сразу, шаг за шагом.

Странствующий рыцарь случайно забредает в «тихий средневековый город» и случайно попадает в дом архивариуса. Так начинается пьеса Е. Шварца. В спектакле рыцарь впервые появляется на сцене (о прологе – отдельно!) в поисках именно этого дома, трижды (!) справляясь о нём.

В оригинале рыцарь, узнав от Кота о его юной прелестной хозяйке, с романтическим интересом выспрашивает о ней. В спектакле этого текста нет.

При первой встрече с героиней Ланцелот, явно поражённый, пристально вглядывается в неё. Поражён её красотой? Так у Шварца. В спектакле А. Игнатюка – как будто бы и иначе.

Словно рыцарь где-то уже видел её, встречался с нею… Во сне, может?.. А может, бывал некогда в этом городе? или похожем на него?.. и освобождал красавицу Эльзу? или похожую на неё?.. трижды получая смертельные раны...

Рискну предположить, что это – именно так, и для режиссёра это принципиально. Рыцарь в его постановке изначально как будто бы знает, что ему предстоит битва с драконом, ведь это его, рыцаря, предназначение – годами, веками, тысячелетиями сражаться с драконом и побеждать его. Такое вот сказочное житие – в формате ленты Мёбиуса.

Не случайно сцена Ланцелота и Кота окрашена мягкой, но очевидной иронией. Как бы чуть-чуть не всерьёз звучит их диалог, где дипломированный рыцарь (а он, представьте, защитил  диплом «Как убить дракона»!), деловито фиксируя в путевом блокнотике особенности облика и оснащения будущего противника, слегка форсит перед Котом высоким уровнем своего героизма и профессионализма. Он, рыцарь, побеждал не единожды драконов этих. Невыносимо трудно, невообразимо опасно (представьте только, благородный рыцарь «трижды был ранен смертельно»!), но работа у него такая. Он, рыцарь, справится. Так полагается по сюжету.

Однако режиссёр сознательно «выдёргивает» героя из сказочного сюжета. «Плохой финал заранее отброшен, он должен, должен, должен быть хорошим»?... Это в книгах, это на сцене. А он, режиссёр, – о жизни.

В спектакле Кот передаёт рыцарю необходимую для сражения амуницию через городскую стену. В этой сцене есть примечательная деталь. Раз! – ныряя за стену, Кот вытаскивает рыцарю меч. Два! – появляется копьё. Три! – зритель рассчитывает, что последует что-то ещё. И по сюжету, действительно, полагаются ковёр-самолёт и шапка-невидимка. Их искусно смастерили, как и предыдущие доспехи, добрые, но угнетённые горожане. Однако Кот возвращается с пустыми лапами и слегка обескураженной физиономией: это – всё! Режиссёр принципиально лишает своего героя «сказочного» вооружения! И дело вовсе не в сложности сцен с ковром-самолётом и шапкой-невидимкой.

Если Литературный в полуразрушенном, неотапливаемом зале на Бассейной, при полном отсутствии декораций, нормального света, звукоаппаратуры умудрился – до мурашек, до озноба! – огорошить зрителя фантасмагорической, в режиме «блиц», финальной сценой из «Мастера и Маргариты»… Её Альберт Михайлов «ввернул» в свой, по Булгакову же, спектакль «Адам и Ева», Так вот, если Литературный способен на такое, сложность постановки, сценографии здесь – ни при чём.

В спектакле о Ланцелота позиция режиссёра предельно категорична. «Цель оправдывает средства», «правдами и неправдами», «победителей не судят» – это логика Дракона. «Иду на вы!», «с открытыми картами», с открытым забралом (а у него, действительно, нет даже шлема!) – вот логика Ланцелота. Безрассудно, неосмотрительно? Так и есть. Но он –
Рыцарь. Иначе для него – невозможно. Иначе он перестаёт быть Рыцарем. И Рыцарь выигрывает бой!

Развязка, кажется, нам известна… Веками, тысячелетиями вершат свою нескончаемую миссию рыцари, принося людям свободу мысли, слова, жизни. Но «милым людям, бедным людям» (так с сочувствием, вторя Коту, восклицает Ланцелот в начале действа) свобода, оказывается, вовсе не требуется. Она опасно «пахнет цыганами, проблемами и нищетой». Горожане предлагают рыцарю любые деньги, только чтобы он не совершал подвиг, «о котором его не просили».

Выясняется, что им обязательно нужен Дракон. Они так привыкли. Он им просто необходим. Какой угодно. Даже самый завалященький. Пусть из их среды. Они охотно его сгенерируют. В спектакле вот прямо на наших глазах такой намечается…

И поэтому, как говорит Ланцелот, с ними, людьми, «придётся повозиться»: «работа предстоит мелкая. Хуже вышивания. В каждом из них придётся убить дракона». Так – в финале пьесы. «Надо потерпеть. Зима будет долгой». Так – в финале блистательного фильма Марка Захарова и Григория Горина.

У А. Игнатюка, кажется, так же. И текст тот же. И всё-таки – иначе.

В финале зритель получает мощный, как в теннисе, смэш, удар, когда мяч пролетает над самой твоей головой и парировать – бесполезно.

Спектакль окончен. Но настоящую развязку, беспощадно жёсткую, дерзко выводя её за пределы собственно сценического действия, режиссёр разворачивает… на финальных поклонах.

Актёры, жители средневекового города, неожиданно одинаковым движением надевают полностью закрывающие их лица одинаковые маски-клейма Дракона. И застывают: единоликие, безглазые, безгласные.

Сбоку у кулис лепится Кот.

Эльза, прекрасная героиня, выходит на аплодисментах вовсе не рука об руку со своим рыцарем-освободителем: неулыбчивая, почти незаметно проскальзывает она сквозь толпу и замирает где-то сзади, рядом с отцом. В стремительном калейдоскопе персонажей и их исполнителей зритель не успевает понять, что это – страшная подсказка…

Не успевает, потому что вот он, настоящий – сокрушительный! – финал. На сцене появляется благородный рыцарь Ланцелот… в кроваво-красном одеянии Дракона. Рядом неспешно и победительно выстраиваются ещё трое. Теперь они – вместе. Теперь они – единое целое. И становится жутко очевидным, кто на самом деле выиграл битву.

Её выиграли «милые, бедные люди»...

Рыцарь был готов к своему предназначению – сражаться со Злом (Драконом) насмерть. Он не был готов к изнурительному, неблагодарному труду выкорчёвывания Зла (Дракона) из человеческих душ. Как там, у Шварца? «Сорную траву удаляйте осторожно, чтобы не повредить здоровые корни»… А что, если в сорной траве – не осталось здоровых корней?!.

И дальше: «Но будьте терпеливы… Умоляю вас – будьте терпеливы…» Знаменитый монолог, адресованный в пьесе к рыцарю, в спектакле А. Игнатюка Кот произносит на… пустой сцене: отныне ему не к кому обратиться с такими словами.

Рыцарь устал быть терпеливым. Он оказался не в состоянии стать по совместительству ещё и терпеливым садовником… Вот она, «четвёртая смертельная рана», оказавшаяся в итоге по-настоящему смертельной.

И, может, Кот с опустевшей сцены отчаянно взывает – к нам?!.

И совсем иным смыслом наполняется последняя, адресованная Эльзе, фраза рыцаря: «Я не тот, что был прежде».

И только здесь зритель прозревает, почему в прологе к спектаклю, вызвавшем у него, зрителя, явное недоумение, житие Ланцелота начинается монологом гётевского Мефистофеля. В прологе рыцарь пока ещё отстранённо, непричастно произносит текст князя Тьмы. Пока ещё…

Он беспечно поигрывает перед закрытым ещё занавесом (не раскрытой ещё книгой своего жития!) клубочком пряжи. Нить жизни? судьбы?.. клубок, который никогда не распутать?.. как верёвочке не виться?.. Ох! знает толк в символах режиссёр Андрей Игнатюк…

Бесспорно, «Житие Ланцелота» – одна из лучших работ театра за последние его скитальческие годы. Она – рядом с эталонным михайловским «Плацем», в числе таких спектаклей как «За закрытыми дверями», «Тварь! и…» (режиссёр Кирилл Коротков), «Меркнут знаки Зодиака», первая версия (режиссёр Александр Смирнов).

Бесспорно, Ланцелот – на сегодня лучшая роль Эдуарда Бирюкова. И – самая трудная. Положительного героя играть всегда трудно. Особенно такого, каким затеял его в своём спектакле Андрей Игнатюк. Ибо персонаж средневекового жития – это одновременно и живой человек, и символический образ-идеал с набором универсальных духовных качеств. Понятия не имею, как у Эдуарда это получается, но в спектакле он именно таков. Обаятельно безрассудный романтик, чистосердечный, в меру ироничный, в том числе, по отношению к самому себе, но знающий себе цену, он очень взаправдашний, благородный рыцарь Ланцелот.

Но в предлагаемой ему режиссёром неожиданной ипостаси актёр феерически преображается. Под оглушительные финальные аплодисменты (каков режиссёрский трюизм!) уверенным движением закрывает Ланцелот-Дракон плотной (такой же, как у всех!) маской единственное живое, единственное, остающееся открытым личико мальчугана. Под ней дитя уже не увидит, что «король-то – голый!». Никто – не увидит. Так – проще. Жителям города. Да и всем нам. В том числе, благородному рыцарю. Не мигая, взирает он бесстрастно не на зрителей – сквозь них. И его пустые и тусклые глаза цепко сканируют зрительный зал (повторяю, не понимаю, как у актёра это получается, но это именно так!). Благородный рыцарь сделал свой выбор. Он перестал быть благородным рыцарем.

Героиня, дочь архивариуса Эльза, в исполнении Ксении Новиковой – из тех, кто начисто лишён «двойного дна», она прелестно неподдельная, «правдивая» (это я использую авторское словечко-характеристику из «Анны Карениной», где Толстой так называет Кити). При этом актриса умело использует свою органику (внешность, голос, мимику, пластику), которой щедро одарена. Из всех персонажей только Эльза осознаёт масштаб разрушительной трагедии, произошедшей с Ланцелотом: она страшнее, нежели собственно Эльзина трагическая история любви, надежды, чудесного спасения и… чудовищной потери. Но почему-то мне кажется, что её Эльза – выстоит…

О лирических сценах следует сказать особо. Как не просто достичь естественности именно в подобных эпизодах, люди театра знают не понаслышке. Безусловная заслуга творческого тандема Ксении Новиковой и Эдуарда Бирюкова – в изящной акварельной прорисовке романтической линии спектакля, где баланс эмоционального напряжения и одухотворённой сдержанности выдержан безупречно.

Ещё один тёплый, живой дуэт (а их, тёплых, живых людей, в средневековом городе не так уж и много!): Эльза и её отец, архивариус Шарлемань. Дмитрий Красюк, актёр яркий, фактурный, в этой роли сдержан: трогательно мягок в общении с дочерью, проходит свой маленький путь от «тут уж ничего не попишешь» до «я вам не могу поверить, господин президент» и… маятник возвращается обратно. Но, тем не менее, он и Эльза – единственные из горожан, кто осмеливаются оспаривать решения и мнения Дракона. Дракон, правда, ни во что не ставит их попытки (несмелые – архивариуса, яростные – Эльзы). И – всё же, всё же, всё же… Исследователи творчества Шварца полагают, что образ архивариуса, хранящего древние тайны и связанного с драконом, – это прямая отсылка к сказке «Золотой горшок», где действует архивариус-чародей. Салют, Маэстро Гофман в одноимённом спектакле Литературного!..

Обаятелен (а как же – иначе!) Кот в мягком, на полутонах («на кошачьих лапках»!) исполнении Андрея Казакова: немножко конформист («когда тебе тепло и мягко, мудрее дремать и помалкивать»), немножко пофигист, немножко циник, любит яблоки и голубей, но оружие рыцарю для боя с Драконом достаёт именно он… И мистически созвучным оказывается имя, данное ему автором пьесы (правда, с одним «р»), имени знаменитого кёнигсбергского кота Мурра. При этом я в очередной раз убеждаюсь, что случайных совпадений – не бывает! Особенно, когда дело касается Литературного. А ещё он, Кот… немножко шекспировский Шут. Не случайно упомянутый мною монолог о терпении по отношению к людям (одинаково важный и для Е. Шварца, и для А. Игнатюка!) режиссёр доверяет именно ему.

Очень мил ясный и искренний Михаил Михайлов, самый юный житель средневекового города. Эта роль – не просто «скрытое авторское клеймо», лукавый рефрен из «Ильи Ильича». Она необходима режиссёру, потому что, собственно, именно ради мальчика(ов), для мальчика(ов) и делает он свой спектакль. В широком смысле, для тех, кто различит под маской тепло близкого человека, кто сам, по своей воле, – никогда не наденет на себя маску. Надежда призрачная… Но – она есть.

Блестяще ошарашивает неожиданный выбор актёров на роль Дракона, единого в трёх личинах. Изумлённый зритель не сразу узнаёт примадонну Литературного Ольгу Махотку в образе циничной женщины-вамп со слегка «цыганским» подтекстом (а что? яростное изничтожение себе подобных – вполне в духе драконов!). С неожиданной стороны раскрывается Владислав Шлеенков в зловеще достоверном облике солдафона-диктатора, упоённого собственной властью. Особый респект Андрею Мозжухину в обличье изощрённо-изворотливого иезуита; каков диапазон актёра! – это я о его предыдущей роли (Суслик, страшащийся собственной тени) в спектакле «Тварь! и…»

На равных ведут свой сценический дуэт ветеран театра Леонид Зинин (Бургомистр/Президент) и стремительно и ярко вошедший в труппу Кирилл Моисеев (Помощник Дракона/Бургомистр). К ним я добавила бы Тюремщика в исполнении Александра Смирнова – достаточно только увидеть, с каким маниакальным усердием вылизывает он… воздушное пространство вокруг начальствующей фигуры! Колоритные, харизматичные, выразительные, они актёрствуют, лицедействуют, буффонствуют... Переигрывают? Да полноте! Не меньше, нежели беснующиеся на телевизионных экранах с полной потерей нравственной и прочей ориентации вполне реальные государственные мужи разных стран и народов, медийные персоны и блогеры всевозможных калибров. У Игнатюка эта феерическая троица – резервный вариант Дракона, и если что – готова к запуску. И головы Дракона мгновенно в штандарты Ланцелота (ох! какая мощная аллюзия!) перекуёт, и толпу, всегда готовую следовать за тем, у кого глотка мощнее, под штандартами в праведный крестовый поход за собою поведёт... Собственно, так и происходит в спектакле…

Оксана Михайлова, Оксана Жигулина, Евгения Видмиденко, Олеся Глитко, Елена Чигарева, Оксана Соловьёва, Ксения Липсток, Алёна Пащенко: «…добрые, милые люди…безрукие души, безногие души, глухонемые души, цепные души, легавые души, окаянные души, дырявые души, продажные души, прожженные души, мёртвые души»… В спектакле – материализовавшейся цитатой – бесшумная, обретающая голос лишь по команде, серая масса в однообразно-серых одеяниях. В пьесе Дракон лишает их права смотреть на небо. В спектакле они сами лишают себя права видеть. Они – рядом. Они – мы?..

Андрей Казаков, Дмитрий Красюк, Ольга Смирнова, Леонид Полин – отлично продуманные музыкальное оформление, стилистика костюмов; великолепную (смысловую!) игру творят звук и свет. Порою – на грани шокотерапии: одна из ипостасей Дракона выходит на сцену… в белых одеждах (вдумайтесь только – Дракон в белых одеждах!). Это длится несколько мгновений, освещение меняется, и одеяние приобретает свой реальный – в цвет горячей  крови – окрас. Красное и чёрное – вот цвета Дракона: очередная игра символов от Андрея Игнатюка и… очередная литературная (как Литературному без этого!) аллюзия-цитата… Читающий  считывает её на лету.

И я не устаю повторять: читайте программки этого театра «со вниманием», они – говорящие. Личины дракона «внедрены» в перечень исполнителей и действующих лиц: жители, коты, губернаторы, президенты, тюремщики, рыцари, прекрасные дамы, голуби, архивариусы. Так что, кто из них кто, – сразу и не разберёшь… Кто из нас кто – и не разберёшь сразу …

Рыцарь не спасёт от дракона, если каждый из нас не убьёт этого дракона, прежде всего, в самом себе. Люди, не способные – не желающие, не привыкшие! – жить так, чтобы ими не управляли, обязательно найдут себе (в себе!) нового Дракона. Об этом предупреждают Евгений Шварц, Марк Захаров, Григорий Горин.

Андрей Игнатюк – ещё и о другом. Такие люди оказываются непобедимее самого Дракона. Их тихая, безгласная, но опустошительно-разрушительная сила способна, оказывается, перепрограммировать, переформатировать даже идеальную личность, идеальную душу. И, что самое страшное, это не результат хитро обдуманного плана, не их прямая цель. Это происходит в их милом неведении. «Милые, бедные люди» ведь не хотели, чтобы именно Рыцарь стал их Драконом, им убийственно всё равно, кто будет их Драконом, важно только, чтобы Дракон у них обязательно был! В спектакле А. Игнатюка именно на этом сломался благородный рыцарь.

Помните, меч и копьё Кот для рыцаря раздобыл. Но щита, средства защиты, ему не досталось. Дракона Рыцарь сумел победить и без щита. А вот перед «добрыми, милыми людьми», серым, безглазым, безгласным монолитом, оказался без-за-щит-ен.

И поэтому – берегите рыцарей! Мы не знаем, много ли их осталось. Но один из них – прямо на наших глазах – превратился в Дракона…

А мы что? Мы – становясь соучастниками этого вывернутого наизнанку жития – аплодируем!.. Так режиссёр провокационно ввергает нас в своё действо. Здесь никому не получится остаться в стороне!

«Житие Ланцелота» – многоуровневый, многослойный спектакль. В нём мы все – соавторы, сотворцы невесёлой (извечной?) истории о том, как, убедившись в бесплодности собственных усилий, Добро может, не выдержав, дрогнуть, изменить сущность и превратиться в свой антипод.

На обложке книги, упомянутой в эпиграфе, – редкая, не публиковавшаяся до последних лет, фотография Евгения Шварца. Эдуард Бирюков в облике Ланцелота трагического, в той последней сцене спектакля, где он ещё не стал Драконом, непостижимо похож на гениального советского сказочника... Это я к вопросу о том, что случайных совпадений – не бывает.

Берегите Сказочников! И тех, кто умеет читать сказки и на свой манер пересказывать их другим. В том числе, с помощью великой магии театра.

P.S. Пьесу «Дракон» Евгений Шварц, эвакуированный из блокадного Ленинграда в нынешнюю столицу Таджикистана, писал два года (1944-1946). Тогда город ещё носил имя кровавого диктатора...

Аполлинария Зуева